Название: kinopoisk.ru-Sally-Mann-659012.jpg
Просмотров: 1185

Размер: 45.3 Кб

Салли с мужем


Никто до Салли Манн не делал ничего в фотографии более пронзительного и откровенного о своих собственных детях. Салли Манн создала театр, вовлекла в его мир детей, подарив им, еще маленьким, ключик к тайне большого творчества, к наслаждению игрой с образами. Салли смешала правду и игру, получив в результате великолепный коктейль, гениальную серию снимков, которые она назвала «Ближайшие родственники». Десять лет съемок, Салли там живетна ранчо постоянно. Фотография дышит на полную грудь. Здесь речка вплетала свои длинные водоросли в детские волосы и ветер играл на них как на арфе. Здесь детские тела как частица нетронутой природы. Салли Манн достойная дочь своего отца, брутального весельчака и рискованного выдумщика. Дети научились у мамы всему, что теперь делает их неординарными личностями в этом скучном мирке, где все только и делают, что мучают и убивают друг друга за деньги власть. Салли Манн написала замечательный текст о своей серии, который, в русском переводе, мы и предлагаем вам.
Текст: Андрей Текила


Салли Манн: Мои близкие родственники

Важно место, время — лето. Это лето вообще, но место — дом и все люди, которые там находятся — моя семья.

Я прожила всю свою жизнь в юго-западной Вирджинии, у подножия горного хребта Блу Ридж. И все это время многое здесь оставалось неизменным. Однажды мы остановились, чтобы повидаться с Вирджинией Картер, в честь которой была названа наша младшая дочь. Голубая веранда Вирджинии сразу стала очень шумной. При виде нас проходившие мимо мужчины приподнимали шляпы, а женщины слегка махали нам руками. В домике же было совсем иначе: хлынувший дождь принес прохладу, восточные туи, которые росли на утесах вдоль реки, обступил туман. Некоторое время спустя мне попался черно-белый негатив этих утесов, сделанный в 1800-е годы. Я напечатала снимок и сопоставила с современным видом. Оказалось, что деревья, впадины и пятна на утесе — те же самые. Стояло там и мертвое дерево, все так же цепко оплетенное ползучими растениями.

То же и в одежде: платье моей дочери Эстер было сшито для меня моими мамой и бабушкой Джесси Адамс, когда мне было 6 лет. Когда 30 лет спустя эту юбку надевала Джесси Манн, холмы вокруг нашего дома были те же самые.
Я помню жару. Помню, как моя мать, уроженка Бостона, вынуждена была уходить в спальню после полудня с прилипшими к шее завитками своих черных длинных волос. А я оставалась на дворе с Вирджинией, сидела на ее больших коленях, пока она чистила яблоки, а у наших ног дремало несколько толстых ленивых боксеров. В тот год, когда мои родители поехали в Европу, Вирджиния повела меня в церковь. На всех женщинах там были белые перчатки, и они обмахивались цветастыми веерами. Я стояла рядом с Вирджинией, и меня обтекали мощные потоки музыки. Они укачивали так, словно я была кусочком древесины в зеркале океана. Я выныривала оттуда и внезапно сталкивалась с жарой на залитой солнцем Мэйн Стрит.

93 года разделяют двух Вирджиний — мою дочь и взрослую женщину, что растила меня. Ее темные и сильные руки изборождены морщинами — так же может сморщиваться и упругая кожа на руках моей дочери. По-прежнему кажется, что воздействие времени здесь проявляется очень медленно. Как неизменно направление течения реки, так неизменен и уклад жизни ее обитателей: когда большой голубой журавль пролетает совсем близко, то можно услышать хруст хрящей в сочленениях его крыльев; бобер; внушающий суеверный страх карп-альбинос, флуоресцирующий в воде ночью. В полях над рекой — пастбище, по-прежнему встречающее наши грустные лица, белые, как у всех городских детей. Моя мама все еще живет в том же доме, и дети скатываются по свежей траве вниз по откосам старых холмов. Но отца моего уже нет.

Он был человеком чудаковатым, эксцентричным, с характером. До сих пор он для нас загадка. Он был врачом-терапевтом и напоминал мне, даже внешне, сельского доктора из фотоэссе Юджина Смита. Но если тот доктор имел изможденный вид, то мой отец — выглядел уверенным в себе озорником. Придерживаясь компанейской этики, он не испытывал внутреннего конфликта и противоречий, являясь одновременно атеистом и моралистом. Он был спокойным и непритязательным к своей персоне, экстравагантным во взглядах, его манерное и вежливое поведение невероятным образом сочеталось с неоправданным сибаритством. Он просто не слышал напрасных возмущений моей матери, когда терроризировал ее тем, что ездил на скорости 120 миль в час на спортивном автомобиле.

В нашей семье все были очень разными. Двое моих братьев и я были единственными учащимися нашей школы, кого родители выгоняли в прихожую во время изучения Библии. У нас не было семейного микроавтобуса, мы не были членами сельского клуба, церковной группы, колониального дома в новом квартале. В результате мы поверили в то, что сказал Рэт Батлер Скарлетт: репутация — это то, без чего могут жить люди с характером.

В других семьях на Рождество устраивали вертеп, но мой отец помещал в гостиную иные декорации — например, корягу в форме члена. Он создавал эксцентричные шедевры из чего угодно — например, маленькая змея, украшавшая центр обеденного стола, была ни чем иным, как собачьими экскрементами.
А его сад… как рассказать о нем: 30 акров с гигантскими дубами, озерами в низинах и холмами с фруктовыми деревьями. Когда отец купил сад в 1950 году, он был диким. Я помню, с какой бешеной энергией он работал, вырывал чертополохи, раздетый по пояс, покрываясь потом в жару. Когда он расчистил каждый акр, он посадил деревья, которые купил в Англии (даже в Европе они были большой редкостью). Отец был одержимым.

Однако, пока я росла и бегала там голышом со сворой боксеров, земля оставалась все еще невозделанной. Стук топора, трактор, индийский свисток отца зовет нас домой… Одышка и царапины после ползания по туннелям, которые мы проделывали в густой жимолости. Я была индейцем, жителем скальных пещер, зеленым духом; я седлала свою лошадь с помощью одной ленточки на ее губах и представляла полет.
Вот фотографии моих детей, также живущих здесь своей жизнью. Многие из снимков интимные, некоторые — любительские или фантастические, но большинство — об обычных вещах, наблюдаемых матерью – мокрая постель, кровь из носа, сладкие сигареты. Они одеваются, надувают губы, позируют, они раскрашивают свои тела, они ныряют, словно выдры, в темную воду.
Они были вовлечены в творческий процесс с самого младенчества. Часто трудно определить, кто создал снимок. Некоторые снимки являются подарками для меня от моих детей: подарки, появившиеся в результате определенного момента, как от прикосновения крыла ангела. Я молюсь, чтобы этот ангел приходил к нам каждый раз, когда я устанавливаю камеру и знаю, что на ближайших пяти акрах нет ни одной хорошей картины. Мы погружаем себя в состояние благодатной надежды заслужить награду, и это есть состояние благодати с Ангелом по имени Шанс.

Когда приходят удачные кадры, мы надеемся, что они говорят правду, но говорят относительно (уклончиво), как заявляла Эмили Дикинсон. Мы плетем историю из того, из чего она исходит. Это сложносоставная история и иногда мы пытаемся базироваться на важных понятиях, таких как любовь, гнев, смерть, чувственность и красота. И мы произносим их без страха и стыда.
Память – это первичный инструмент, неисчерпаемый источник подпитки; эти фотографии не только открывают двери в прошлое, но позволяют заглянуть и в будущее. В «Конце игры» Самюэля Беккетта Хамм рассказывает историю о посещения сумасшедшего в тюрьме. Хамм подтаскивает его к окну и восклицает: «Смотри! Вон там! Как растет кукуруза! И там! Смотри! Паруса рыболовного флота! Как все это здорово!» Но сумасшедший отвернулся. Все, что он видел — это был прах.
Существует парадокс: мы видим одновременно и красоту и темную сторону вещей; поля кукурузы и поднятые паруса, но и прах в то же время. Японцы говорят в таком случае: «одиночество себя не осознает», что означает примерно «красота имеет оттенок печали». Получается, то, что мы очень любим и к чему привязаны, однажды уйдет, когда наступит время. И мы должны позволить ему уйти?

Мне кажется, что эти жестокие уроки временности смягчены неизменным стержнем моей жизни, прочной реальностью. Конфликт порождает странный вид живучести — так же, как и отчаяние сумасшедшего делает обманные открытия. Я нашла внутри головокружительного обмана времени не только его огорчающие реалии, но и потрясающую человеческую настойчивость.
В этом слиянии прошлого и будущего, реальности и символики находятся Эмметт, Джесси и Вирджиния. Сила и самоуверенность, которые видны в их глазах, говорят о том, что ничто так не влечет, как подарок, полученный случайно. Они субстанциальны; и их розовое детство достаточно сложно. Иссушающая перспектива прошлого, предсказуемые вероломства (предательства) будущего; да и сейчас, все знакомые осложнения времени — все играет, не принося вреда, вокруг них, словно танцующие тени у основания большого дуба.
Текст и фотографии: Салли Ман

Название: DSC_0035 (копия).JPG
Просмотров: 1647

Размер: 76.3 Кб


Название: 84dcb78714.jpg
Просмотров: 981

Размер: 75.7 Кб


Название: 38158591_1231952242_27.jpg
Просмотров: 1761

Размер: 38.8 Кб


Название: 47144146.jpg
Просмотров: 2527

Размер: 73.2 Кб


Название: 47144353.jpg
Просмотров: 995

Размер: 96.0 Кб


Название: candycigarette.jpeg
Просмотров: 982

Размер: 49.4 Кб


Название: DSC_0006.JPG
Просмотров: 3103

Размер: 128.1 Кб


Название: DSC_0011.JPG
Просмотров: 1569

Размер: 79.6 Кб


Название: DSC_0013.JPG
Просмотров: 1210

Размер: 60.2 Кб